Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
01:06 

Ловец угрей

Beroald
J'aime qui m'aime, autrement non ©
На прошедшей ФБ этот текст единственный из написанных мной набрал серьезное количество пунктов. Могу объяснить это только какими-то загадочными альянсами вампиров с другими фандомами (типа, кто-то добавил в шаблон), ибо на мой взгляд есть в нем что-то незаконченное. Хотя кто его знает, может этим и цепляет))) Опубликую здесь, еще и потому что потом очень влом искать свои тексты в старых выкладках.

Название: Ловец угрей
Бета: Etel Bogen, Ева Шварц
Размер: миди
Категория: слэш
Жанр: драма
Рейтинг: R
Краткое содержание: Кто станет князем домена Феррары? Страшная сказка


I

Ночью, когда он родился, Смерть и Удача играли в кости на колокольне. Так, по крайней мере, говорил отец, а было время, когда Ринальдо доверял его мнению. Прежде, чем ему исполнилось семнадцать, он четырежды попадал в шторма в лагуне, и два раза из четырех лодка переворачивалась вместе с грузом. Извивающиеся тела угрей растворялись в темном вареве волн, и Ринальдо хватался за длинные весла, помогавшие удержаться на плаву, и ждал, что следующая волна, накрыв с головой, разлучит его с последней надеждой. Но помощь оба раза приходила раньше.

Ловцом угрей был и его отец. Вечерами, когда из коптильни поднимался белесый дым, они с братьями бездельничали на причале у дверей, запивая рассказы о чужих и своих уловах кислым вином из оплетенного ивовыми прутьями кувшина. Братья спорили, кто первым превзойдет отца. Иногда спор переходил в драку, а однажды, получив тычок в поясницу от младшего, Ринальдо поскользнулся на влажных досках и полетел в канал. Вода изнутри казалась прозрачнее, чем если смотреть на нее, сидя на причале. Едва не задев щекой облепленную крабами сваю, он проваливался в толщу воды, пытаясь перевернуться, чтобы выплыть. Незаметное сверху течение волокло его дальше, к сваям чужих причалов, пока он не ухватился за шершавый от моллюсков ствол. Теперь надо было подтянуться выше и высунуть голову, чтобы вдохнуть, но он зачем-то скользнул взглядом по дну, и едва не выпустил сваю. Прямо под ним, на илистом ковре, свободном в этом месте от зеленых стеблей морской травы, лежало, шевеля многочисленными жирными щупальцами, то, что он принял поначалу за морского монстра из рассказов крестного.

Испугавшись, Ринальдо оттолкнулся от сваи с такой силой, что в миг оказался на поверхности, жадно дыша и отплевываясь. Но любопытство родилось раньше него и было сильнее. Отдышавшись, он нырнул снова. Держась за край чужого причала, он опустил голову под воду, и его чуть не вывернуло. У подножия свай соседского дома, заколоченного после прошлогодней чумы, лежал утопленник, кормя собой рыб. Смерть свесила голову с колокольни и улыбнулась, показав белоснежные зубы в оскале голых объеденных десен. Тогда Ринальдo решил, что не станет больше ловить угрей.


Hа мессу в соборе Феррары пускали всех. Bнутри было тесно, и запах ладана мешался с запахом чужих тел, как на чердаке, где они спали с братьями. Никогда раньше Ринальдо не видел столько людей под одной крышей — нищих, солдат, купцов в дорогом сукне и шлюх с намазанными чем-то красным щеками. Одна, с волосами, убранными в золотистую сетку, ничуть не стыдясь, прошествовала по главному проходу между скамьями. Перед ней шли, раздвигая толпу, солдаты в блестящих кирасах. Вокруг Ринальдо зашептались «Паризина!»

Вслед за нарядной девкой шли молодые мужчины и мальчик, все трое в одежде из бархата, как покров на алтаре в их церкви в Комаккио. Мужчины были похожи, как два брата, и каждый был красивее всех людей, что Ринальдо видел в своей жизни.

— Кто они? — спросил он, поймав за локоть подмастерье, глазеющего на эту процессию.

— Семья маркиза Никколо, вестимо, — буркнул парень, вырываясь из захвата. — И давно ты из деревни?

— Я с лагуны, — сказал Ринальдо. — Расскажи, кто из них кто.

— Все одно — деревня, — сказал подмастерье. — Красивая синьора — это Паризина, жена синьора Никколо, а за ней — его сыновья. Старший, Уго, будет нашим маркизом, когда синьор Никколо помрет. Тот, что с кудрями — Леонелло, а младший — Борсо.

— Так она их мачеха? — с недоверием пялясь в спину разодетой женщины, подытожил Ринальдо.

Отчего-то он сразу невзлюбил Паризину. Oтстояв мессу, причастившись и выйдя на свет, слепивший после полумрака, он мог думать только об увиденных вскользь лицах братьев. Уго был высоким и надменным, как и полагалось наследнику, а Леонелло — изящным и тонким, как ангелы на стенах собора.

Не имeя на то никаких оснований, он тем не менее знал, что скоро войдет в их жизнь.

II

— Узлы вязать умеешь?

Подмастерье из собора сказал ему, что работу лучше всего искать на рыбном рынке, и хоть вид корзин с миногами и переплетавшимися, как змеи, угрями, был ему отвратителен, Ринальдо обошел два ряда торговцев. Помощник был никому не нужен — после чумы дела шли плохо, и своих рук хватало. Он уже собирался уходить, когда его ухватил за руку детина в добротной суконной куртке.

— Умею, как не уметь, — буркнул Ринальдо, оглядывая коренастого чужака.

— А молчать?

Молчать Ринальдо умел еще лучше, чем вязать узлы. Он был молчалив с детства, и братья вечно старались разговорить его, а когда не удавалось, выводили из себя тычками и подножками. Не то, чтобы ему нечего было сказать, но он знал, что у них нет ответов на вопросы, что роились в голове, а болтать с ними о глупостях ему не хотелось.

— Ты бы, парень, поберегся — ежели пойдешь к нему в помощники, моря больше не увидишь, — криво усмехнулся тоговец за ближайшей к Ринальдо корзиной со скользкими тварями.

— Я умею молчать, — сказал Ринальдо.

Так он стал помощником Джованни Гамбалото, смотрителя тюремных подземелий в замке Феррары.

Обязанностей было немного. С утра он обходил с проверкой с полдюжины камер, в которых кто-то был, позже, после колокола заутрени, разносил немногочисленным заключенным хлеб и похлебку, а следующий обход был только перед вечерней. Он жил в домике Джованни у замкового рва, в комнате размером с кладовку, но после отцовского чердака ему было не привыкать. В свободные часы он бесцельно болтался по улицам и рынкам Феррары, смотрел на горожан и слушал их сплетни. Про Уго болтали, что он охоч до чужих жен, про Леонелло — что он и вовсе не глядит на женщин. Поговаривали еще, что Паризина — шлюха, и изменяет синьору Никколо, но в этом как раз не было ничего удивительного.

Один раз, возвращаясь с вечерни, он видел, как уезжал на охоту синьор Леонелло. Плескались на ветру разрезные края плащей. Cоколы в нарядных колпачках тревожно поворачивали головы, почувствовав издалека дыхание моря. Леонелло разговаривал с кем-то, чуть склонив голову к правому плечу. Ринальдо бежал домой, не останавливаясь, прошмыгнул из последних сил в кладовку и повалился на топчан, слушая, как стучит в висках кровь.

Ночью за рвом перекликались голоса, громко стучали по булыжнику моста копыта, а Ринальдo лежал, раскинув руки, глядя в темноте на низкий потолок над собой, пока его воображение, не знавшее преград, неслось по полям и болотам вслед за Леонелло.

Когда утром, едва передвигая ногами, он тащил ведра с водой от колодца к дальним камерам, его поймал за рукав Джованни.

— Ты мне нужен.

В коридоре было тихо, солнечный луч из окна высвечивал пылинки в воздухе высоко над их головами.

— Что случилось? — отчего-то шепотом спросил Ринальдо.

— Где ты был всю ночь, если ничего не слышал?

Джованни глядел на него исподлобья, и его землистое лицо, не знавшее солнца, выражало неодобрение.

— Я спал, — солгал Ринальдо.

— Так проснись. Бери эти ведра — доходягам потом отнесешь, ничего, чай не помрут от жажды до полудня. И иди вымой как следует Нижний двор. Смотри мне, вымой каждый камень, все до единого.

— Зачем? — спросил Ринальдо, уже чувствуя, что спрашивать не стоило.

— Узнаешь. Иди, чтобы до полудня все было чисто.


Нижний двор был единственным местом в тюремной части замка, откуда можно было видеть солнце. Сейчас оно еще нe успело подняться высоко, но даже в утренних тенях он заметил, что камни были залиты подсыхающей кровью. Много крови. Ринальдо не поверил глазам и провел рукой по булыжнику. На пальцах остался бурый след.

Кого-то обезглавили здесь этой ночью, или рано с утра. Он служил у Джованни уже три месяца, и за это время в городе дважды казнили преступников, но никогда — в стенах замка. Стараясь отскрести с камней быстро застывшую кровь, он не сразу заметил, что дверь за одной из колонн была приоткрыта.

Внутри мерцали свечи. Толкнув дверь, Ринальдо замер у притолоки. На помосте из досок в гробах лежали двое. Волосы женщины все еще были убраны в золотистую сетку, но восковое лицо ничем не напоминало румяную куклу из собора. Стараясь удержать в себе скудный завтрак, Ринальдо повернул голову и тут же поднес ладонь ко рту, но поздно — крик вырвался раньше. На расстоянии вытянутой руки от Паризины лежал тот, кого она погубила — иначе и быть не могло. Уго был прикрыт плащом до подбородка, так, что не видно было места, где его голову отсекли от туловища. В его волосах засохла кровь. Надо было сбегать за водой и попытаться отмыть их. Ничто не смело оскорблять совершенства Уго д’ Эсте, он был не такой, как все смертные — и тем не менее, он лежал сейчас здесь, и Смерть с убранными в золотистую сетку волосами скалилась на него.

Шагов он не расслышал. Чья-то pука схватила его за плечо и отшвырнула в сторону. Он ударился щекой о стену и осел на пол, но собственная боль ощущалась слабее, чем захлестнувшee комнату отчаяние. Тот, кто упал сейчас на колени у гроба Уго, был теперь единственным, кто оставался у него, чтобы хранить. У дверей появились еще люди, но их лиц Ринальдо не различал, как не различил бы сейчас лица собственных братьев.

Леонелло, все еще одетый для охоты, вдруг стукнул кулаком по помосту и зарыдал в голос, как зверь. Один из тех, что у двери, кинулся к нему, но брат Уго резко развернулся, выхватывая из ножен у пояса кинжал, и мужчина отшатнулся. Леонелло, однако, не спрятал нож, а с размаху вонзил его в доски, и вдруг упал на пол, колотя по каменным плитам сжатыми кулаками.

Однажды Ринальдо уже видел такое. Это случилось с дочкой лоцмана, когда ее бросил жених. Мужчины в дверях жались к притолоке и беспомощно переглядывались, и Ринальдо вдруг понял, что сейчас сделает для Леонелло то, что сделала для дочки лоцмана еe мать, пока он не навредил себе еще больше. С усилием поднявшись с места, куда его отшвырнули, Ринальдо подошел к Леонелло д’ Эсте, теперь уже будущему правителю Феррары, и схватив рукой за сотрясающееся от рыданий плечо, влепил пощечину по безупречной скуле.

Стало очень тихо, а потом мир ожил и завертелся с головокружительной скоростью. Боль в вывернутой за спину руке он ощутил, казалось, всем телом, но когда его стали бить по лицу, все перекрыло гудение, и перед глазами заплясали искры. Его выволокли на свет, в огибавшую двор галерею, и стали звать Джованни. Через силу заставив себя приподнять голову и глянуть через плечо, Ринальдо убедился, что Леонелло больше не катался по полу, а вполне себе стоял на ногах, ошарашенно глядя в сторону двери. Он сделал все не зря.

— Откуда он взялся? — спросил один из тех, что держали его.

— Это мальчишка тюремщика, — сплюнул другой. — Если брать на службу деревенских дурачков, ничего удивительного. Но каков мерзавец — напасть на его милость в момент скорби по брату. За такое шкуру спустить мало.

— Хорошо еще, что он не догадался взять нож, — заметил третий. — Ничего, говорят, виселица хорошо охлаждает кровь.

За спиной послышались шаги.

— Как твое имя? Зачем ты сделал это? — спросил четвертый голос, и Ринальдо заставил себя сфокусировать взгляд.

Вблизи еще было заметно, как розовел след его пощечины на щеке Лeонелло.

— Я боялся, что вы повредите себе, — сказал он, забыв, что ему велели назваться.

— Иди за мной. Не бойся, они ничего тебе не сделают.

Он все еще стоял, не в силах вобрать в себя происходящее, и тогда Леонелло д’ Эсте протянул руку и похлопал его по щеке.

— Я же сказал, не бойся.


III

В скупо освещенных покоях царил хаос. Среди разбросанных по мраморному полу одежд, которые Леонелло срывал с себя так, что рвались и отлетали застежки, среди черепков разбитого с размаху майоликового блюда алели тут и там раскатившиеся по комнате вишни. Это был уже третий приступ, но все они, не считая истерики у гроба Уго, были скрыты от глаз тех, кто мог бы проговориться о них внешнему миру, и в первую очередь — синьору Никколо.

Ринальдо встал с низкой скамейки в углу, где сидел с полудня, если не дольше, и пересек большую комнату. Содрогавшееся в беззвучных всхлипах тело на постели не вызывало у него страхов, если не считать одного — страха, что с Лeонелло что-нибудь станется от избытка гнева. Он не был слеп, чтобы путать ярость с горем утраты, но ярость Лионелло была как змея, пожиравшая собственный хвост. Он ненавидел отца, и в припадках безумия пожирал сам себя.

— Вам надо поесть, синьор.

Лeонелло вяло пошевелился, приподняв изуродованное слезами лицо.

— Вон! Я же сказал оставить меня.

— Вам вредно оставаться одному, синьор, — упрямо сказал Ринальдо, подходя непозволительно близко.

Он рассчитал верно. Удар пришелся по лицу, и перстень с резным римским камнем рассек губу, но он не сделал и шага от кровати.

— Вон, или я прикажу тебя высечь!

— Прикажите. Вы злитесь на синьора Никколо, а могли бы лучше злиться на меня.

Леонелло схватил его за запястья, повалил на вышитое морскими чудищами покрывало и навис над ним, широко распахнув опухшие от слез глаза. Теперь он был похож на стоявшую на столе каменную маску, при виде которой в первый раз Ринальдо едва не стошнило. Вокруг ее лица с широкими пустыми глазницами хищно извивались змеи.

Сейчас он смотрел в расширенные от ярости зрачки и пил безумие Лeонелло, как драгоценный нектар.

— Кем ты себя вообразил? — Охрипший от слез голос, полный негодования, был приятнее колоколов, звонивших к вечерне. — Мальчишка с лагуны, безграмотный крестьянин... думаешь, если тебя взяли в дом за смазливое лицо, ты можешь так говорить со мной?

Одна рука Лeонелло отпустила его запястье и потянулась к горлу. Ринальдо расслабился, не пытаясь отстраниться. Лeонелло замер, возможно раздумывая, хочет ли он и вправду придушить в спальне рыбака с лагуны, или это будет оскорблением безупречному вкусу, который так хвалили молодые люди из его свиты.

Ринальдо отвел взгляд. Прикосновение пальцев, смахнувших кровь, обожгло губы. Когда чужая рука дернула за ворот туники, Ринальдо вновь поднял глаза, но не успел понять, что движет Лeонелло. Перевернутый, он увидел перед собой темную ткань и золотые нити, и только когда руки Лeонелло, цепкие, как когти хищной птицы, добрались под одеждой до его кожи, он догадался, скорее, чем понял, что за этим последует.

На миг мелькнула мысль, что он, пожалуй, не без удовольствия дал бы Леонелло придушить себя, но Ринальдо отогнал ее. Он не мог позволить себе тоже спуститься в безумие — тогда некому было бы хранить Лeонелло д’Эсте от разрушения.

— Приблудный щенок, — проговорил Лeонелло, и вдруг взъерошил рукой волосы на затылке Ринальдо.

Kогда утром Леонелло вышел, наконец, из своих покоев, ни цвет его лица, ни безупречность одежд не выдавали недавней бури. Как солнце над лагуной после ночи, когда волны, обезумев, смывают в море плохо привязанные лодки, таким было лицо Леонелло д’Эсте, обращенное к людям. Ринальдо прятался в тенях за спинами тех, кто окружал его. Он знал, что за днем следует ночь.


IV

Годы, последовавшие за смертью Уго, позже слились в его памяти в один цветастый ковер, затканный светом и тенью в равной, почти божественной пропорции. Никому так ослепительно не улыбалось небо Феррары, и никто не стонал так искренне в агонии, становясь все ближе к порогу познания сердца, чьи двери были почти всегда закрыты. Где-то на этом пути остался безграмотный рыбак с лагуны, и появился придворный. В двадцать семь Ринальдо уже с трудом мог вспомнить себя в шестнадцать. Того, кто умел вязать узлы и разносил воду и похлебку в подвалах замка, того, кто смыл с камней Нижнего двора кровь Уго и дал пощечину Леонелло, не было больше.

Теперь он знал, что каменную маску в обрамлении извивающихся змей зовут Медузой, что зеленый цвет помогает от меланхолии, и что если воткнуть кинжал в определенном месте между ребер явившегося в ночи убийцы, тот проживет еще ровно столько, чтобы назвать имя пославшего его.

Они играли в мяч, а он смотрел на них из-под свисавших почти до земли ветвей шелковичного дерева. Над Феррарой стремительно сгущались ранние сумерки. Подросший Борсо ничем не походил на Леонелло, кроме тщательно копируемых манер и увлечений. Это, впрочем, не мешало ему быть здоровее и сильнее старшего брата — Ринальдо был бы обеспокоен этим, если бы не собачья преданность Борсо. Казалось, ему нет дела до всего света, лишь бы Леонелло похвалил его посадку в седле и не слишком смеялся над ошибками в латыни.

— Это безнадежно, с меня достаточно.

Борсо, похоже, снова пропустил мяч, и Леонелло с выражением едва скрываемой скуки на лице отбросил перчатку из толстой кожи, выходя с площадки. Ринальдо уже сделал шаг вперед, чтобы подойти к нему, но его опередила появившаяся в арке с противоположной стороны двора молодая женщина. Момент был упущен.

Что бы ни говорили о равнодушии Леонелло к прекрасному полу, Ринальдо знал, к своему несчастью, что во всяком правиле бывают исключения. Маргерита Гонзага, с которой Леонелло обвенчали по настоянию отца, внезапно пришлась ему по нраву. Ринальдо не опасался, однако, за свое положение. Безумие надежно гнездилось за лучезарной маской Леонелло, и когда оно подступало ближе, он все еще был незаменим.

— Вас, кажется, опередили?

Выступивший из тени рядом с ним немолодой мужчина, казалось, появился ниоткуда, но на самом деле наверняка вошел через неприметную калитку в стене за шелковичным деревом. Судя по длинным чужеземным одеждам, он был из тех, что наводнили город в последние месяцы, и за кем сперва толпами тянулись зеваки, едва отгоняемые стражей — византиец, человек из свиты последнего императора Константинополя. До Ринальдо временами доходили отголоски прений церковного совета, который вели в стенах замка представители римской и восточной церквей, но сам он был равнодушен к чаяниям объединения христиан. У него были свои заботы.

— Вам что-то угодно, сударь? — произнес он, оглядывая чужестранца. Как у большинства греков, у того были темные, глубоко посаженные глаза, но в отличие от соплеменников, его кожа была бледнее сумеречного неба.

— Только немного вашего времени. — Лицо византийца было непроницаемым. — Я страдаю головными болями, а вы, я слышал, умеете исцелять.

— Вы ошиблись.

Ринальдо вежливо улыбнулся, отклоняя высказанное заблуждение. Грек, однако, оставался все так же невозмутим.

— Мне говорили, вы — Ринальдо из Комаккио, человек из свиты синьора Лeонелло.

— Так и есть. Я, однако, не лекарь.

— Разумеется, — энергично подтвердил византиец, будто не он же минуту назад утверждал противоположное. — Я не говорил, что вы принадлежите к числу шарлатанов, что хвалятся ученостью из Болоньи или Падуи, а сами только и умеют, что пускать кровь.

Глаза незнакомца блестнули в полутьме.

— Я утверждаю только, что вы умеете исцелять страдания ума и сердца. Безмятежный вид синьора Леонелло тому подтверждение.

— Я не понимаю вас, сударь.

— Вы прекрасно меня понимаете, — грек покачал головой, словно в упрек. — Благодаря вам Леонелло д’ Эсте держит в узде свое безумие. Или вы сами держите его в узде.

Этот человек знал то, чего не должен был знать, и кажется, пытался проверить власть своих знаний. Ринальдо усмехнулся, обернувшись в сторону площадки — на ней никого не было. Рука сама легла на гладкую рукоять кинжала у пояса. Он рассчитал все в считанные мгновения — в полутьме, царившей теперь под деревом, никто не заметит падения тела. Кинжал взмыл в его руке, и тут же резким и болезненным ударом его откинули к стволу шелковицы. Клинок блестнул, выпав из руки. Это было невозможно — ни у кого, даже у специально обученных убийц, не бывало такой быстрой реакции. Что уж говорить о византийце, которому на вид лет пятьдесят...

Жилистая рука сжала горло. Ее прикосновение оказалось отчего-то ледяным. Византиец стоял теперь совсем близко, так близко, что Ринальдо должен был бы чувствовать на лице его дыхание, но не чувствовал.

— Вы поспешны, Ринальдо из Комаккио, а поспешность — причина многих бед. Идите за мной.

Чужестранец наклонился, поднял кинжал, и внезапно вложил его прямо в руку Ринальдо. Он что, сумасшедший? Более того, византиец повернулся к нему спиной, уже удаляясь в сторону калитки. Краткий миг торжества, однако, тут же бесславно угас. Ринальдо понял, что не в силах поднять руку, держащую оружие, на обидчика. Кинжал словно по собственной воле отправился в ножны, а он пошел вслед за греком, не понимая, отчего не может ни на шаг свернуть в сторону.


V

Они поднялись в одну из галерей замка, где располагались комнаты чужеземных гостей. Покои Павлоса — так назвался грек — были достаточно просторны, чтобы заподозрить, что он занимал неплохое положение в свите императора.

— Я не пью вина, и оттого не могу предложить его и вам. — В голосе чужака Ринальдо послышалась ирония, но ему было сейчас не до того, чтобы оскорбляться интонациями. — Располагайтесь, наш разговор будет долгим.

Грек указал рукой на кресло напротив себя. В полутьме мерцала серебром причудливая чаша на столе, отражая свет свечей, и у дальнего окна белел мраморный римский саркофаг — Леонелло как-то приобрел похожий у торговца древностями.

— Известно ли вам о планах маркиза Никколо относительно выбора наследника? — спросил вдруг Павлос. Его глаза мерцали, как темные гранаты, и Ринальдо впервые за долгие годы стало по-настоящему не по себе.

— Наследником синьора Никколо будет синьор Леонелло, — произнес он с нажимом.

Это было альфой и омегой, все знали это, и никому не пришло бы в голову поставить это под сомнение.

— Так говорит синьор Никколо, — кивнул грек. — Но что заставляет вас думать, что так он поступит? Никколо д’ Эсте изворотлив и вероломен, и что важнее — он думает о будущем своей династии. Леонелло, как и Борсо, запятнан незаконным рождением, а младший сын синьора Никколо, Эрколе, как раз законнорожденный...

— Что вы знаете? — почти прорычал Ринальдо, с трудом заставив себя не вскочить с кресла.

— Многое, как вы имели возможность убедиться. Впрочем, не торопитесь с выводами. Кому, как не вам, человеку из народа, знать, что без терпения не достигнешь цели. Сколько лет, вы полагаете, у вас в запасе?

— До смерти синьора Никколо? Кто же может знать...

Как часто он думал о том, что есть только один способ надежно обеспечить будущее возлюбленного. И каждый раз отбрасывал эту мысль, зная, что чем бы ни кончилось покушение для Никколо, для него самого оно может кончится лишь смертью — и некому будет пить ночами яд из души Леонелло.

— Неужто ваши амбиции не простираются дальше? Вы не желаете увидеть Леонелло сильнейшим правителем Италии? Герцогом, быть может, и главнокомандующим папских армий?

Тускло блеснули камни в замысловатом кольце на пальце старого грека.

— Вы полагаете... это и вправду возможно? — почти шепотом спросил Ринальдо.

— Отчего же нет? Нужно только время, по меркам вечности — совсем немного времени. Никколо, говорят, объявит завещание в день Всех Святых.

— Нет! — Крик вырвался будто из самого сердца. Oн давно разучился открывать на людях свои чувства — а сейчас будто бы безграмотный рыбак проснулся в нем, и стало страшно, за Леонелло и немного за себя.

— Я дам вам время, — произнес Павлос, вставая со своего кресла. Его одежды сейчас казались сотканными из теней, собранных по углам комнаты. — Я могу дать вам много времени. Вы видели, что обычная сталь и злая воля людей не опасны моей жизни — согласитесь, такое качество полезно, когда хочешь защитить тех, кто тебе дорог. Это лишь малая толика возможностей, что откроются перед вами. Но вам придется отказаться от некоторых... удовольствий.

— Какова же плата? — спросил Ринальдо. Он понимал уже, что не выйдет отсюда тем, кем вошел. — Если вы чернокнижник, и в обмен на долгую жизнь и неприкосновенность для синьора Леонелло надо всего лишь гореть в аду, я скажу, что вы берете недорого.

— Что есть ад для вас, Ринальдо из Комаккио?

Голос Павлоса наполнился неслыханной силой, будто буря ревела в камышах над лагуной.

— Ад — увидеть, как другой займет место моего господина, — произнес Ринальдо.

— Тогда примите мой дар, и вы избегнете ада.

Грек поднялся со своего кресла стремительно, как темная птица. Качнулось и погасло пламя в оплывших свечах. Лицо Павлоса было сейчас прямо напротив — словно выточенное из бледного камня, правильное, как лицо статуи, и полное тайн. Комната закружилась вдруг колесом багровых сполохов, и Ринальдо ощутил сильную боль в основании шеи, там, где билась теплая жилка. Через миг, впрочем, и она остыла.


VI

— Встаньте.

Голос повелевал, его нельзя было ослушаться, и Ринальдо открыл глаза. Чье-то лицо склонилось над ним во мраке, не мешавшем, впрочем, видеть каждый предмет в комнате в мельчайших деталях. Серебряная чаша на столе была украшена жемчугом, а на стоявшем у дальнего окна саркофаге давно почивший скульптор изобразил процессию жертвователей с дарами. Грустные волы брели впереди, и их рога были увиты венками, а девушка в длинной тунике прижимала к груди двух голубей. Впрочем, через миг острое чувство голода отвлекло его от наблюдений. Он невольно поискал глазами блюдо с хлебом или фруктами, но на столе ничего не было, кроме пустой чаши.

— Вы не человек более, и вам потребна другая пища.

Павлос приблизился к нему и с силой потянул за руку, заставляя встать с застеленного ложа. Затем он хлопнул в ладоши, и в дверях комнаты появился бледный юноша лет восемнадцати.

— Кто же я в таком случае?

Он был так встревожен, что у него тряслись руки, но через миг Ринальдо понял, что дрожь вызывает присутствие юноши, судя по одежде — простого слуги. У него было то, чего недоставало Ринальдо, что он должен был дать, а если нет — он сам возьмет, он...

Шаг вперед, но дальше ему не дали пойти — рука Павлоса легла на плечо.

— Сперва выслушай меня. Ты — мой потомок, и научишься обуздывать себя во во всем, как бы тебе не хотелось иного. Ты будешь воздержан в жажде, и никогда не оставишь неподобающих следов своей трапезы. Этот человек мой, ты выпьешь ровно столько, сколько нужно, и заживишь рану.

— Хорошо.

Он согласился бы сейчас на что угодно. Но цепкие пальцы пока не отпускали.

— Вспомни, для чего ты пришел ко мне?

Память как назло ускользалa, и Ринальдо рассеянно потер виски.

— Синьор Лeонелло... — Теперь оно нахлынуло, и он почувствовал, словно сквозь стену, смутное биение своих прежних страхов. — Время. Вы обещали мне время.

— И оно у тебя будет. А также власть, знания, все, что должно быть у блестящего потомка клана вентру. А теперь можешь насытиться. — Павлос вдруг отпустил его руку, и Ринальдо с наслаждением рванулся вперед, схватил за плечо молчаливого слугу, раздирая ткань туники, прильнул губами к свежей ране...

— А у меня будет домен Феррары, — прозвучало сзади почти неслышно.


Павлос не выпускал его из прибежища в ту ночь, и за долгие часы, пока не наступил рассвет, Ринальдо узнал, что стал теперь собратом потомков Каина — тем, кто не спит в темноте, и живет много дольше смертных, хоть и не живет вовсе. Сама по себе эта новость не слишком встревожила его, но мысль о том, что он не сможет теперь быть днем рядом с Леонелло, отдалась горечью.

— Ты нужнее ему ночью, не так ли? — Голос Павлоса прошелестел рядом, хотя мгновение назад вентру был в другом конце комнаты. — Теперь ты не будешь отдавать ему свое тело, оно более не доставит ему утешения, но ты и без того сумеешь обуздывать припадки. Зато у тебя появилась способность приказывать ему — как и другим людям. Твой сир обладает недюжинным даром подчинять себе волю, и ты унаследовал не меньше полвины моего таланта.

— Я никогда не стану приказывать синьору Леонелло, — пробормотал Ринальдо.

В голове царила путаница, словно пронзительный взгляд византийца проникал в его череп и сплетал концы мыслей в бессмысленный клубок. Но ведь было что-то важное...

— Вы обещали, я смогу остановить синьора Никколо, и Леонелло получит Феррару.

— Всему свое время. — Павлос надменно смотрел на него из кресла у стола, одной рукой поигрывая гагатовыми четками, что носил на поясе. — От чего именно ты желаешь удержать синьора Никколо?

— Он не должен огласить завещание! Вы говорили, он сделает наследником младшего сына, и только чтобы предотвратить это, я продал вам... — Ринальдо прервался, чувствуя, как смутная догадка холодит и без того холодное тело.

— Продал? Это сказки церковников, мы не покупаем души. — Старый кровопийца презрительно повел плечом. — Он огласит свое завещание, разумеется, но тебе не о чем тревожиться. Твой Леонелло останется единственным наследником.

Смысл небрежно произнесенных слов медленно оседал в сознании, как невидимые смертному глазу пылинки ложились на крышку белевшего в темноте саркофага. Его обманули, надули, как младенца. Как мог он поддаться на столь простую уловку? Одержимость сделала его слепым, слабей новорожденного котенка.

— Но где бы ты был, если б не одержимость? — спросил вдруг Павлос. — Что встало бы между тобой и оскалом трупа на дне канала, если бы не она? Она привела тебя ко мне. Ты ушел от Смерти, так радуйся. И что тебе до того, кто будет править Феррарой?

— Зачем? — прокричал Ринальдо, так громко, что его должны были услышать в самых нижних ярусах тюремных подземелий и на самых высоких башнях.

В ярости он шагнул в сторону кресла, где сидел Павлос, вновь выхватывая кинжал. Его движения теперь были быстрее и точнее, но рука не поднялась, чтобы ударить в сердце старого вентру — будто что-то в последний момент подточило волю, и он опустил руку и бессильно воззрился на своего мучителя. Павлос рассмеялся, и его смех тихо зашелестел в галереях и переходах замка, зашуршал опавшими листьями в садах Феррары. Так смеялась вечность.

VII

Что-то капало в тишине. Негромкий, повторяющийся звук помог сфокусировать сознание, и Ринальдо открыл глаза. Ничего, впрочем, не изменилось. Тьма так же окружала его со всех сторон, и судя по тому, что он не мог даже пошевелить мизинцем, тело его находилось под влиянием колдовства. Оставалось только прислушиваться к звуку воды, стекавшей где-то с подземного свода.

Он перебрал в уме все имена знакомых и героев античности, названия рек и растений, но ничего не изменилось. Мучительнее бездействия было только сознание того, что Леонелло, должно быть, зовет его в припадке бешенства, грозя убить — или напротив, забыл и не нуждается более в том, кто был безропотным спутником его ночей. Часы текли, а вода все так же капала где-то, отдаваясь в темноте едва слышным эхом. Он чувствовал голод, но тот не убивал его, только мучительно глодал изнутри, оставляя пустоту.

Где-то в лабиринтах бесконечного ожидания он впал в сон, рассыпавшийся на мириады видений. Колыхались водоросли на дне канала, оплетая прекрасное тело Уго д’ Эсте, и Смерть бросала кости на одной из колоколен над каналом, но никак не могла обыграть византийца с бледным, как мрамор, лицом, в просторных черных одеяниях. Безродный щенок, говорил Леонелло, и поворачивался к нему спиной, из которой торчала рукоять кинжала. Его парчовые одежды были до подкладки пропитаны кровью.

Я сделал все, что мог, сказал Ринальдо, но крышка мраморного саркофага гасила звуки, и во внешнем мире только шелест опавших листьев вторил ему.


Водоросли лагуны плавно качались над головой, повинуясь течению воды, когда кто-то со скрежетом отодвинул камень.

— Я нашла его, — произнес совсем близко незнакомый голос.

— Мы нашли его, — сухо уточнил второй. — Заклятие необратимо?

— О нет, где бы старому мерзавцу взять необратимое заклятье? Какой-то тремер подкинул ему амулет, чтоб погрузить потомка в сон, и только.. Смотрите, он уже открыл глаза.

Тот, кто стоял над ним, был почти невидим. Лишь изредка в колыхавшемся облаке тьмы мелькало бледное лицо с глазами, напоминавшими глубокие провалы.

Ринальдо почувствовал вдруг, что может пошевелить рукой. Он повернул ладонь, и пальцы коснулись камня. Тогда он сел, оглядывая комнату поверх краев мраморного саркофага. Это была комната Павлоса, но старого вентру в ней не было. Помимо того, кто прятался в тенях, рядом с саркофагом стояла стройная девушка в платье, затканном рисунками змей, кусающих себя за хвост. Бледные цветы венчали ее лоб подобно короне.

— Кто вы? — спросил Ринальдо, поднимаясь из ставшего ненавистным саркофага. — И кто правит Феррарой?

Девушка рассмеялась вдруг, легко и непринужденно, как если бы была живой.

— Он истинный вентру, — проговорила она, обращаясь к спутнику. — Сдается мне, мы выбрали правильно.

— Мы пришли сюда, чтобы решить, кто будет править Феррарой, — произнес тот, что прятался в тени.

Он взмахнул рукой, будто отодвигая темный полог, и Ринальдо увидел их. Они стояли и сидели вдоль стен, бледные, как он, но в остальном такие же разные, как облака в небе. Издали их можно было спутать, но вблизи каждый был неповторим. Красивый и надменный юноша, чем-то отдаленно напоминавший братьев д’ Эсте, перебирал длинными пальцами золотые цепи на груди, и его бархатный дублет дал бы фору одеяниям любого принца. Женщина безумного вида со спутанными волосами, облаченная в одну лишь длинную рубаху, подозрительно смотрела на него поверх головы рассевшегося прямо на полу дикаря, гладившего по шерсти настоящего волчонка. Там были и другие, около дюжины, но сколько он ни смотрел, он не мог разглядеть среди них Павлоса.

— Того, кто обратил тебя, здесь нет, — пояснила девушка, будто просчитав ход его мыслей. — Но он называет себя князем Феррары. Так решили старейшие, ибо только ему за многие годы удалось приобрести здесь достойного потомка.

— Где он? — произнес Ринальдо, чувствуя, как ненависть тисками сдавливает холодную грудь. — И почему вы говорите со мной, а не с ним?

— Он всего лишь безграмотный рыбак, и испуган, — с насмешкой произнес юноша с золотыми цепями.

— Не слушай Горацио, — небрежно бросила девушка. — Он всего лишь самовлюбленный потомок из клана Тореадор. Мы ненавидим Павлоса не меньше, чем ты, но не нашли согласия между собой. Если ты убьешь его, ты будешь править Феррарой.

— Феррарой должен править Леонелло д’ Эсте, — произнес Ринальдо. Это было альфой и омегой.

Девушка рассмеялась.

— Для людей, разумеется. Он уже правит ей. Но человеческий век слишком короток, а у собратьев свои правители. Если ты убьешь Павлоса, мы присягнем тебе, ибо ты — не один из нас.


VIII

Он нашел их в саду ближе к полуночи. Проблуждав не меньше часа по изменившимся галереям и залам, где стены украшали новые фрески маэстро Пизанелло и холсты приглашенных из Фландрии живописцев, едва не наткнувшись на лестнице на Борсо, спешившего куда-то в окружении целой своры собак, он вышел наконец на террасу за Башней часов, и услышал голоса. Один говорил что-то, убежденно и пламенно, а другой время от времени кивал, вставляя одобрительные реплики. Леонелло мало изменился, а вот Павлос не носил больше просторные византийские одеяния. Его придворный наряд из темного бархата украшала цепь советника.

— ... но что говорят вам звезды?

— Звезды лишь очерчивают круг возможностей, выбор же пути остается за смелыми, — произнес Павлос.

— Вы знаете, чего ищет мое сердце, — тихо ответил Леонелло.

Он говорил с Павлосом доверительно, как со старым другом, и мертвое сердце Ринальдо сжалось вдруг от человеческой ревности.

— Вы обретете это, возможно, но не дайте поиску отвратить себя от более высоких целей. Тот, кто повелевает своими страстями, повелевает всем. — Павлос встал с каменной скамьи, поклонился и неспешно направился в сторону башни.

Едва ступая во мраке, Ринальдо последовал за ним. Он знал, что где-то в тенях прячется Флавиус — могущественный ласомбра был выбран собратьями, чтобы следить за поединком, но полным равнодушия голосом предупредил, что не станет вмешиваться. Павлос спускался по лестнице, приближаясь к парадным покоям, и Ринальдо скользил за ним тенью, сжимая под одеждой амулет, которым его снабдила девушка в венке из асфоделей. Но твое главное оружие — воля. Он сомневался, что его воля хотя бы в половину так сильна, как воля Павлоса.
Иллария была его сестрой из клана Вентру, и Павлос в свое время вытеснил ее сира из домена Трабзона в Византии. Сквозь арки галереи Ринальдо видел, как крался среди стриженных кустов волк гангрела Маттео — он тоже должен был стать свидетелем кровавой охоты. Охотником, впрочем, был только он. Они снабдили его знаниями, но в глубине души Ринальдо был уверен, что знаний здесь недостаточно, и что будь убийство Павлоса легкой задачей, каждый из них давно бы справился с ней. Они хотели князя, который совершит преступление и будет навек связан с ними своей виной, и он подходил им как нельзя лучше. Но если он погибнет сейчас — невелика потеря.

Павлос исчез за поворотом галереи, и Ринальдо ускорил шаг, почти переходя на бег. Он увидел только, как впереди в стене захлопнулась дверь. Он не помнил, что было за дверью.

Комната оказалась темной и совершенно пустой. Ни стола, ни скамьи, только голый деревянный пол и закрытые ставнями окна. Ринальдо пересек ее и открыл одну из ставен. Ничего, кроме ночи.

Он не почувствовал приближения, и лишь взвыл, как дикий зверь, от силы удара, свалившего его на пол. Рука сама сжала амулет под тканью. Кое-как приподнявшись на локтях, он увидел горевший бешенством взгляд и руку, направленную в его сторону. Тускло блестнуло смутно знакомое кольцо.

— Полагаешь, эта безделушка поможет тебе справится со мной? Похоже, я в тебе ошибся. Я запечатаю твой предсмертный стон в хрустальный сосуд и подарю этой шлюхе Иллaрии, чтобы впредь лучше думала, кому вручать свои побрякушки...

Он увидел, как Павлос склоняется к его шее. Смерть смотрела на него с искаженного лица старого вентру, и Ринальдо знал, что на этот раз она наконец нашла его.

— Бедный Леонелло, — произнес грек, усмехаясь. — Он так и не обретет то, чего жаждет его сердце. Впрочем, я найду ему другие игрушки, и он будет послушным, как всегда.

Ярость, всколыхнувшаяся где-то в глубине, обожгла, как удар кнута. Не понимая, откуда берет силы, он оттолкнулся от пола и ткнул Павлоса в грудь — не надеясь повалить и отдалить гибель, но лишь давая волю неистощимой ярости. Все слилось в ней — жажда близости к тому, кто был для него навек утрачен, ревность маленького человека, не допущенного на праздник, и его же обида на судьбу. Потомок вентру проиграл битву своему сиру, еще не начав ее. Но ловец угрей с лагуны слишком боялся оскала Смерти, и был, как все люди, слеп в погоне за надеждой.

Там, где его ладонь коснулась груди грека, он почувствовал под слоем сухожилий и костей молчание мертвого сердца. Гнев все еще наполнял Ринальдо, и он направил его, сам не зная, как это возожно, в кончики пальцев, стремясь раздавить, расплавить сквозь стенку ребер бесчувственный кусок мяса, заменявший Павлосу то, что должно было биться и страдать.

Павлос вдруг вскрикнул. Вопль неподдельного страдания разнесся по пустой комнате, и Ринальдо увидел, как враг оседает на холодный пол, слабея на глазах.

— Она... не могла научить тебя этому, — проговорили каменевшие губы, навек застывая в гримасе недоумения.

С мгновение Ринальдо смотрел на распластавшееся у ног тело, но вскоре оно истаяло, превраившись в прозрачный морок, который развеял неизвестно откуда взявшийся ветер.

— Так мы уходим, если не повезет.

Флавиус выступил из теней у двери, отодвигая завесу, скрывавшую также Иллaрию. Она все еще смотрела на место, где исчезло тело Павлоса, со смесью триумфа и отвращения.

— Что убило его? — спросил Ринальдо.

— Что бы это ни было, оно исходило от твоего сердца. — Иллaрия тряхнула головой, и тяжелая волна волос рассыпалась по ее плечам. — Амулет и твоя воля не справились с ним.

— Собратья ждут тебя в покоях Павлоса, — проговорил ласомбра.

— Я должен вернуться наверх, — покачал головой Ринальдо. — Дайте мне время.

— Иди.

Флавиус медленно кивнул, словно соглашась с какими-то невысказанными мыслями.

— Ты пойдешь к Леонелло? — спросила Иллaрия, глядя на него с глубоко скрытым сочувствием. — Ты прав, мой брат. Какое-то время вы будете править Феррарой вместе.

@темы: Renaissance, Мои фанфики, ФБ родимая

URL
Комментарии
2013-10-31 в 01:15 

Bacca.
Рано или поздно, так или иначе
Имхо, замечательный текст, понятный любому мимокроку. Я ваших канонов не знаю, но получила бездну удовольствия от истории и истории))
Спасибо :squeeze:

2013-10-31 в 01:33 

Ардорская Ласточка
I do it just because I can
Мне именно этот текст тоже очень понравился, прочитала вчера по наводке Евы. И как доставляет название :eyebrow:

2013-10-31 в 01:44 

Beroald
J'aime qui m'aime, autrement non ©
Vassa07, Спасибо!
olga-so, И как доставляет название
А чем, если не секрет?

URL
2013-10-31 в 02:10 

Ардорская Ласточка
I do it just because I can
Beroald, А чем, если не секрет?

Оно неожиданное. С одной стороны, реалистическое, пахнет средневековьем. С другой - метафорическое, хотя метафоры и не подразумевалось, что тоже считывается. Метафора тоже как минимум двойная. С одной стороны, ловец чего-то "скользкого как угорь", неприятного, вероломного, лживого. С другой, угорь, как ни крути, сильно напоминает мпх. :gigi: Можете считать меня извращенкой, но, имхо, "ловец угрей" звучит очень гомосексуально. :gigi:

2013-10-31 в 10:36 

Etel Bogen
...и почти ничего не может пойти по пизде ©
Бероальд, Ева тоже этот текст вычитывала) она точно делала первую вычитку, вылавливая баги с матчастью)

2013-10-31 в 12:13 

Bacca.
Рано или поздно, так или иначе
Можете считать меня извращенкой, но, имхо, "ловец угрей" звучит очень гомосексуально. :gigi:
Нас две. Я тоже так подумала, но лень уже было из почты переходить))

2013-11-18 в 16:15 

<S>
Я личность творческая – хочу творю, хочу вытворяю.
У вас по VtM все тексты хороши, не могу не отметить:). А уж реконструкцию эпох как я люблю!

2013-11-18 в 17:04 

Beroald
J'aime qui m'aime, autrement non ©
<S>, Спасибо, от вас особенно приятно слышать.

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Beroald

главная